Понедельник, 24.07.2017, 01:43
Главная Регистрация RSS
Приветствую Вас, Гость
Поиск
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа

Главная » 2017 » Март » 13 » Далеко-близкое
15:18
Далеко-близкое

Слово о маме  

«Молодость моя, Белоруссия,

Песня партизан, сосны да туман.

Песня партизан, алая заря,

Молодость моя, Белоруссия»

(песня, сл. Н. Добронравова).

…Раздается телефонный звонок. На дисплее высвечивается «мама». Моей маме - 88 лет. Живет она в соседнем селе у сестры… Старенькая моя мама… Ноги не слушаются… Чуть передвигается…Но голова светлая, речь звонкая. Она в курсе всех событий в мире и в быту. Звонит, чтоб узнать, как мы, как внук, что нового в селе. Новостей мало, да и то печальные - один за другим уходят ее сверстники и сверстницы. День рождения мамы был для меня в молодости одним из любимых праздников. Потому что ее день рождения - 9 Мая, на День Победы. После утреннего митинга и концерта в клубе к нам сходилась родня и мы праздновали двойной праздник. Родня была только по линии отца… На столе стояли всякие вкусности, пели песни - их запевала мама, у которой до старости сохранился прекрасный голос и слух. Настоящий день рождения, по ее словам, осенью, она помнит с детства, когда ее поздравляли, яблоки на ветках висели. А все было так…

Матушка моя, Татьяна Адамовна Шеянова, урожденная Шкаль,  белоруска чистых кровей, родилась в Гомельской области, в Калинковичском районе, в д. Холодники. В три года она потеряла мать, а детство ее закончилось с началом войны. Белоруссия, как известно, приняла одной из первых удар фашистской армии. Война в этих краях бушевала с 1941 по 1944 год.  Деревня была разбомблена, захвачена немцами, документы были уничтожены огнем, поэтому при их восстановлении после освобождения территории от врага опирались на внешний вид владельца. Отец  мамы, Адам, погиб в первые месяцы войны на фронте, осталась она круглой сиротой со своей родной сестрой, некому было свидетельствовать о дате ее рождения, и определили ей праздновать появление на свет 9 мая… Впрочем, логично. Но сделали ее на 2 года моложе, по ее словам, ей, наверное, уже 90 сейчас.

Сейчас я преосмысливаю то, о чем рассказывала мне мама, вспоминая свою далекую родину, свою молодость. Жила с мачехой, их было четверо: двое от второго брака отца, мама была старшей, и доставалось ей по старшинству - во всем была виновата. В принципе, можно было понять и ту женщину - четверо детей надо было накормить, одеть – обуть. Отец был очень заботливым, трудолюбивым белорусским крестьянином, без него остались они в бедной лачуге с земляным полом. Очень бедно жили белорусы, и долго жили небогато…

Я вспоминаю, отступив от основного повествования: когда училась во втором классе, мама возила меня на свою родину. Её мачеха, бабка Ефимия, высокая худощавая женщина, угощала нас супом с лисичками, приговаривая: «Ешьте трошки», я тогда подумала: «Где картошка?», а трошки означало «немножко». Пошла с ней в поле бульбу копать, удивило, что без лопаты, а у них почва - песок сплошной, выдерет бабка куст, да и руками все выгребет, я попробовала - легко картофель собирать… Время спать пришло. Дали большущие подушки, легли на высокий матрас - не пойму, что шуршит - все было набито сеном. Поехали мы в другое село - Шарыпичи, пожили там, у маминой тети Ганны в домике с домоткаными ковриками и ручниками-полотенцами. Мы с собой несколько привезли. Они плотные, льняные, грубоватые, с рисунком, словно в клетку, утюгом не гладились, после стирки мама брала скалку, наматывала на нее полотенце и катала по столу поленом, полотенце становилось мягким, и было приятно им утираться.

Когда мы были там, меня поражала речь людей - мягкая, звучная - по сравнению с нашим слободским выговором, такая доброта лилась из глаз окружающих, тех, кто знал маму, кто остался жив, кто помнил её родителей. Кстати, меня назвали Ольгой в честь её матери. Конец далеких 60-х прошлого века был на дворе. Меня поразило тогда, что все женщины были в белоснежных кофтах  - вышиванках, в белых расшитых передниках и все - от мала до велика - босиком!!! Помню, был дождь, грязно, но тепло, дети, с кем я подружилась, осуждающе на меня смотрели, потому что я вышлепывала в туфлях по грязи. Вот такая была бедность, но какое было смирение во взгляде и речи  маминых земляков…

Мама часто рассказывала случаи из своей многотрудной жизни. Читая эти строки, многие люди, свидетели того тяжелого для  всей страны  времени, вспомнят все трудности и испытания, которые выпали на долю военного поколения нашего народа - всем было несладко - и на фронте, и в тылу.

Когда черная военная буря ворвалась в привычный жизненный ритм родной деревни, маме было 12-13 лет. Из окна их хаты была видна железная дорога, по которой туда-сюда сновали поезда - сначала наши, потом с фашистской свастикой, когда немцы стали подступать к Холодникам, многие жители засобирались в лес. Кругом рвались снаряды: железная дорога была важным стратегическим пунктом.

Фашисты вошли в деревню, начались облавы, карательные операции, искали пособников партизан, которые  действовали тогда в белорусских лесах. Однажды был взорван мост, фашисты стали забирать заложников в надежде, что виновных кто-нибудь выдаст. Пришли и в дом мамы, настоящие фашисты, которых мы видели только в кино, враги, говорящие на чужом языке, с автоматами. Увели мачеху.  Дети до утра сидели на печи, не смея закрыть дверь за изуверами. Неведомо, что произошло - может поймали настоящих взрывников, но мачеха вернулась, и после этого они скороспешно ушли в лес, под защиту партизан, боясь попасть в плен и быть расстрелянными, взяв с собой, что могли унести. Была осень, рыли землянки и жили в них до освобождения. Питались тем, что лес давал, а еще у них была корова, её хотели забрать фашисты, но, когда стали уводить кормилицу со двора, все четверо детей уцепились за нее и стали плакать в голос… Произошло невероятное: немецкий солдат отвязал её и вернул.

На полях оставались неубранными картофель, бураки. Вот их и копали, чтоб питаться, делая вылазки по ночам на ближайшие к лесу участки. Иногда мама, будучи старшей, пробиралась в свою хату, пока ее не разбомбили, пекла картофельные драники в печке, чтоб покормить своих. Рисковала, но хотелось есть самой и покормить младших чем-то повкуснее. Однажды пошла в ночь, начался дождь, стало темно, и она заблудилась в лесу, простояла целую ночь под деревом, когда рассвело, нашла дорогу.

Столько было пережито за это время!!! С лихвой хватило бы на несколько человек. Но не посылает Господь скорбей и испытаний свыше сил. Кстати, пока жили лесу в холоде-голоде, даже не болели, или так казалось по малолетству, может это потом сказалось:  хронические бронхиты, гаймориты, суставы - все это дало знать о себе, я видела в детстве, как мама страдает от всего этого, видно, так намерзлась по молодости, что до сих пор не отогреется. Она все время по вечерам жалась к горячей печке, сидела перед открытой дверкой голландки, пока все не прогорит, и пила такой огненный чай, что не могу понять, как не обжигалась.

Лес постоянно бомбили то наши, то немцы… Наверное, это очень страшно, когда на тебя сверху с завыванием  летит смерть. Однажды, еще до прихода немцев в деревню, была бомбежка. Мама была на улице. Какой-то солдат, укрыв ее своей шинелью, затащил в ближайшую хату, встали они за печкой, он крестился и считал: «Один, два… Ну все, дочка, больше не будет», т.е. он знал, сколько бомб скинет вражеский самолет. Однажды во время обстрела маму ранило, но, слава Богу, не пулей, а щепкой, отлетевшей от бревна хаты, та вонзилась ей выше брови в лоб, шрамик виден до сих пор. Бог хранил маму от смерти, от страшных болезней. Когда после освобождения их деревни люди возвратились домой - если не было домов, снова рыли землянки - началась повальная эпидемия тифа, из всей семьи только мама не заболела. Навещала родных в военном госпитале, где их остригли наголо и переодели в солдатское белье. Она приносила им сушеную чернику, кое-что из еды, причем ей помогали односельчане, кто чем мог, хотя у самих ничего почти не было. Вот пример человеческого милосердия и бескорыстия. Я слышала часто от мамы: «Добрая женщина была, добрый старичок был...» Получается, очень добрые люди вокруг были, может, этой добротой и спасали друг друга и себя, стремясь прийти на помощь в то тяжелейшее время, когда смерть каждый день стучала каждому в окно и приходила в виде карателей, похоронки, эпидемии, пули…

Милосердие… Один случай, про который мне рассказала мама, очень запал мне в душу.

Когда они жили в лесу, днем в лагере оставались в основном старики, женщины с детьми. Однажды в кустах раздался шорох и на поляну выполз молодой раненый немец. Все опешили, а он лежал и стонал, плакал от боли и страха, выговаривая «Мама…Мама…»  Это слово, понятное на всех языках, решило его судьбу: женщины его накормили, перевязали и … отпустили. Лепеча что-то на своем языке, «немчонок», как называла его мама, уполз в лес… Мужчины, вернувшись и узнав про случившееся, ругали женщин, дескать, расскажет, где лагерь, и накроют всех тут фашисты… Но все обошлось. Как расценивать этот поступок? Можно ли осуждать женщин, что они отпустили врага? В это время он не был для них врагом, раненый юнец-чужак, у которого тоже где-то была мать… Материнский инстинкт оказался сильнее ненависти…

Кое-как семья пережила войну, на освобожденной территории  начали возрождаться колхозы, где все, начиная с детей и заканчивая стариками, работали, не покладая рук - до победы было еще далеко… 

У мамы было два родных дяди по отцу - Нестер и Гаврила, оба офицера, умные, образованные люди, воевали, были ранены. Они забрали к себе старших сестер… Сначала мама поехала в Ростов-на-Дону, к одному из дядей, пожила там, потом перебралась к другому в Киргизию. Как она добиралась! Речь опять пойдет о человеческом участии. Девушка лет восемнадцати,  она две недели ехала в поезде, у нее были кое-какие деньги на дорогу, но в это время прошла денежная реформа, и она ничего не могла купить поесть на эти деньги, короче, ехала и умирала с голоду. С ней в купе ехала какая-то нерусская семья - вроде как казахи. Соседи заметили, что девушка лежит и не встает… Выяснили, что она ослабла от голода, узнали про деньги и всю дорогу поддерживали её, подкармливая «шариками из сушеного творога». Долго болел желудок у мамы после той поездки.

…Мама училась до войны до 5 класса. А тут такой перерыв, надо было думать о профессии. Спасибо, дядя позаботился. Она стала учиться сначала на пчеловода. Но после первого похода на пасеку охота пропала - слишком болезненными оказались укусы пчел. Решено было отправить маму учиться на медсестру, Но! Нужны были знания химии. И опять «добрая женщина» оказалась рядом - учительница химии занималась с ней индивидуально, мама освоила школьную программу, поступила учиться на медсестру, выучилась и стала работать в яслях по специальности. Кроме этого она получила профессию бухгалтера… Я видела ее диплом: четверки по каллиграфии (странно было читать) и экономике, остальные все пятерки.

Вот прикидываю сейчас, в каких условиях жили наши родители, учились и, самое главное, были востребованы молодые грамотные люди.

Жизнь тихонько налаживалась. Мама встретилась с моим отцом, он там служил сверхсрочно в армии, поженились, и там родилась я, в Канте, недалеко от Фрунзе (теперь  Бишкек). А потом решили вернуться сюда, на папину родину. А мамина родина далеко осталась. Сейчас я понимаю, как она тосковала по своей родной Белоруссии, ведь не совсем маленькой покинула ее, часто говорила: «А у нас на родине…» А когда запевали песни за праздничным столом, она всегда пела «Журавленка», да и меня научила.. И до сих пор сжимается сердце при словах

«Хоть та земля теплей,

А Родина милей,

Милей – запомни,

Журавленок, это слово…»

Приехали в старенький дом моей бабушки, властолюбивой, строгой женщины… Большой огород, в котором только картофель, лук, капуста, морковь. Ни яблоньки, ни ягод…

Сначала мама была чужой в селе: её необычный выговор с мягким «г», манера одеваться, особая тактичность при разговоре с другими, необычная общительность с людьми, разговорчивость - все это не очень вписывалось в уклад нашего села, где люди были слегка подозрительны,  немногословны, можно сказать, суровы на вид…

У мамы был выбор - работать бухгалтером в колхозе или медсестрой в больнице. Она выбрала второе и 40 лет отработала детской медсестрой. Прививки, патронаж младенцев, школа, садик - вот ее поприще… За каждого ребенка несла ответственность, постоянно «ходила по селу», иногда выпадало дежурить по ночам - было понятие «поддежурная», иногда просыпались ночью от громкого стука в окно - значит, кому-то нужна помощь, мама уходила в ночь со своим чемоданчиком…

Это была работа… А сколько её было дома! Скотина, огород, мы с сестрой. Но нас с самого раннего детства привлекали ко всем домашним работам, начиная от лепки пельменей, заканчивая генеральной уборкой, работой по огороду. Убирать дрова, ухаживать за скотиной, наносить воды - все это стало и нашими привычными делами. Мама призывала меня быть энергичной - я же любила очень книжки и сладкое, хвалили нас редко, учеба на «отлично» считалась вполне заурядным явлением, маме были важнее вымытые полы… Но я благодарна за то, что она могла мне позволить не пойти в школу… Просто так… Я была болезненным ребенком, меня не миновала ни одна детская болезнь от кори до ежегодного гриппа. Утром она подходила к моей кровати и говорила: «Дочка, может не пойдешь  сегодня в школу? Отдохни». Красота - целый день свободы!!! Спасибо, мама.

Как она все успевала? Зимой  белье стирали в воскресенье. На неделе было некогда. Мама заводила стирку - тогда машинки уже были - наносив горячей воды из бани, а потом - это уже трудовая повинность и для меня - мы ехали с ней на Суру к проруби, как все тогда. Она говорила, чтоб я позже пришла её встретить, помочь салазки с бельем в гору везти, больше полкилометра, но я боялась отпускать её одну, боялась, что она упадет в прорубь без меня. Думаю, почему были такие жестокие традиции - по морозу к проруби белье возить, был колодец у дома, но было не положено у колодцев полоскать белье… Но потом женщины поумнели, их свекрови-надзирательницы сдали свои позиции по воспитанию молодых снох.

Забота о хлебе насущном всегда была на первом месте. Соления, варенье, которое варили или на костре, или на керогазе, который, к моему ужасу, вспыхивал в моем  присутствии пару раз - крик ужаса вырывался из моего горла. Слава  Богу, кто-то из родителей оказывался рядом, и беда миновала.

У нас на столе в то время были необычные для наших мест блюда: плов, бешбармак, запеканки, борщ, зеленые щи со щавелем. Мама дикий щавель посадила в огороде, так и разросся. Я частенько там паслась в детстве, набивая рот нежными кислыми листьями. Фасоль мама тоже сажала, местные не очень уважали этот овощ. Но самыми главными блюдами  были сальтисон (уваренные в свином желудке потроха) и домашняя колбаса. Мне поручалось протыкать ее иголкой и завязывать кончики ниткой, все делалось долгими зимними вечерами. Помню, мама обучала искусству делать  домашнюю колбасу некоторых своих коллег - молодых врачей. которые работали у нас. Очень нравилась всем ее стряпня. Каждое воскресенье, как и у всех, пеклись пирожки, часто делался лапшевник, по ходу дела мама овладевала  и местной кухней. Она отлично вышивала, стены дома, полки этажерки, тумбочки у нас украшались ее вышивками, вязала крючком, а спицами вязать научилась уже здесь, будучи в возрасте. У мамы - утонченный вкус. Она до сих пор не признает аляповатости  и яркости в одежде, такой же строгий вкус - сдержанность в тонах, умение прибрать красиво волосы - она прививала и нам. При всей небогатости я всегда была со вкусом одета: нехитрое платье, но с красивой вышивкой, купленная мне в 6 классе польская куртка, которая неизвестно как попала к нам в сельский магазин и которую никто не покупал, потому что она была с капюшоном. Мама делала мне прическу: три косички - две по бокам, сплетенные потом в одну, волосы были кудрявые, и, наверное, было красиво, но необычно, надо мной подтрунивали мои старшие кузины, доводя меня до слез, и я воевала с мамой за право быть как все. Но как все - не получалось, а потом вошло в привычку: быть не как все, а самой собой.

Моя мама сейчас - самая старшая жительница Барышской Слободы. Здесь ее дом, где она не жила лишь последнее лето. Я, будучи сама уже в возрасте, не устаю удивляться и думать о том, как ей удается сохранять жизнестойкость, трезвость ума, оптимизм. Столько было пережито - война, сиротство, потеря близких - она осталась одна из четверых брата и сестер, давно она вдова…

Когда у меня были передряги в жизни, когда, казалось, весь мир от меня отвернулся, мама выводила меня из ступора, говоря: «Дочка, у людей хуже бывает». И приводила убедительные примеры, из которых следовало, что это не я несчастная, что это я должна кому-то сочувствовать и помогать.

Мама, милая мама, по истечении времени я стала понимать, какими ты жила тревогами за нас, когда мы болели, когда в личной жизни не складывалось. Твоими молитвами мы выздоравливали, выходили из тупика. Ты все так же волнуешься за нас, за  внуков, за правнука… А мы иной раз не уделяем тебе должного внимания, не посвящаем в какие-то дела, оберегая твой покой… Но ты все чувствуешь и предвидишь. Скольких ошибок можно было избежать, если бы я не игнорировала твои советы…

 Старенькая моя мама, кланяюсь тебе до земли, прости меня за невольные обиды, причиненные тебе непослушанием, грубостью, невниманием. Пусть Господь продлит твои годы жизни, ты нам нужна, мама, потому что твой молитвенный подвиг помогает нам понять цель и смысл существования на Земле, ощущать Божью благодать и радость жизни, которая заключается в том, чтоб быть нужным людям, больше отдавать, чем брать, как ты делала всю жизнь. Пусть Господь облегчит твою многотрудную жизнь, мама, а  нам даст вразумление, чтоб достойно покоить старость твою.

О. ШЕЯНОВА. с. Барышская Слобода.

Просмотров: 190 | Добавил: Sergeiinbox | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]